ПРЕДИСЛОВИЕ
Адресованные детям повести и рассказы поданы не в обычном изображении войны, а как бы через восприятие её нашими братьями меньшими, которые не только перенесли тяжёлые испыта-ния того времени, но и принимали непосредственное участие в боевых действиях на фронте.
В войну собаки-санитары вывезли на тележках-носилках с поля боя, где человек не мог под-няться или пройти, более шестисот тысяч раненых. А собаки-минёры разыскали своим чутким нюхом, который слышит взрывчатку и под землёй, бессчётное количество мин. Собаки-подрывники уничтожили до трёхсот вражеских танков.
Но были и потери…
За четыре года войны мы потеряли около десяти миллионов лошадей - тягловой силы как в артиллерии, так и в тылах по доставке на передовую боеприпасов, продовольствия и другого сна-ряжения. Но самый большой урон понесли пчёлы - погибла половина пчелиных семей страны.
Не безызвестно, что наши меньшие братья как-то инстинктивно приспосабливались к боевой обстановке: при артобстреле припадали к земле, прятались в безопасные места. Особое чутьё по-могало им сориентироваться в любой ситуации. Скажем, лошади на звук наших самолётов не реа-гировали, а вот когда в небе появлялся зуд вражеского стервятника, начинали волноваться. На се-вере, в Карелии, маленький оленёнок прижился у зенитчиков, он каким-то неведомым нам чутьём предугадывал вражеский артналёт: начинал метаться по артиллерийскому дворику. Беду предчув-ствовали и наши обычные кошки, собаки.
Данную тему, ещё почти не разработанную в литературе о Второй мировой войне, можно бы-ло бы обозначить следующим образом: война через мир животных. Ведь природа в её самом ши-роком охвате тоже оказалась в горниле военных испытаний - горели на корню спелые хлеба и наши чудесные леса, гибла в самых разных водоёмах от взрывов всякая живность, сильно постра-дал и домашний скот.
Примечательно, что в данных произведениях о животных в годы войны нет художественного вымысла, в них описаны не только подлинные события тех лет, но и сохранены имена героев и географические названия мест, где происходили те или иные события. Небольшая повесть «Миш-ка», опубликованная в 1963 году, была приурочена к двадцатилетию победы на Огненной дуге. По некоторым деталям повествования читатель отметит, что действие, описанное в произведении, происходит летом 1943 года в наших краях.
В сборник вошли не только увидевшие ранее свет произведения, но и значительное количест-во новых, ещё не изданных, собранных автором за всю свою жизнь.
События, которые отображены в значительной части рассказов, происходят на земле Белго-родчины.
Автор
Гроза в лесу
У него было самое обыкновенное медвежье имя - Мишка. В лётный полк он попал случайно. Так началась эта необычная история.
В звериной памяти Мишки остались тёплые воспоминания о прошлом, когда он, ещё сосун-ком, прижимался к громадному телу матери - старой медведицы, зарывался в её мохнатую шубу, отыскивал вкусное молоко, а она мыла его: лизала тёмно-коричневую шёрстку, похожую на лёг-кий пушок, расчёсывала её шершавым языком. Жили они тогда в тёмном, но уютном логове, уст-роенном под вывернутой сосной, и кроме матери был у Мишки ещё брат - такой же маленький медвежонок с чёрным влажным носом и круглыми пуговками глаз.
Старая медведица иногда уходила в лес. Малыши оставались одни. Они тоскливо ползали по углам берлоги, больно натыкались носами на острые корневища дерева. Жалобно поскулив, как слепые кутята, когда их бросит мать, медвежата отыскивали в потёмках друг друга, укладывались на сухие ветки, забитые мхом, и постепенно согревались, прикрывая плюшевые мордочки лапами. Так, дремля, и лежали неподвижно, чтобы сберечь тепло.
Сквозь небольшой лаз в берлогу доносился далёкий шум леса. Порывисто шелестели листья, натужно скрипели деревья. Слышались голоса не то птиц, не то зверей, хрустел сушняк. Медвежа-там казалось, что это приближается к берлоге мать. Но шорохи удалялись, и снова бесконечно шу-мел лес, пугая зверят неведомыми звуками.
Да вот валежник затрещал совсем рядом. Что-то огромное заслонило вход. В берлоге стало тем-но, как ночью. Малыши пробудились. Каким-то особым, звериным чутьём поняли, кто это. Броси-лись навстречу, и медведица обнюхала каждого по очереди, будто пересчитала, все ли на месте. За-тем повалилась на бок, вывернула поудобнее живот. Настойчиво толкались медвежата в шерсть но-сами, отыскивая сосцы. И, посвистывая, жадно глотали тёплое молоко.
Прошло время, и малыши вылезли на прилобок логова. Свет ударил в глаза, и они чудно щу-рились на солнце, отряхивая со своих шубёнок сырость подземелья. Всё для них было ново и не-знаёмо - каждый куст манил и пугал неизвестностью, каждый пень таил множество загадок. Вы-прыгнул из-под носа обыкновенный кузнечик - пострелята стремглав кинулись в панике назад, в берлогу.
Старая медведица лежала неподалёку под сосною, искоса следила, как малыши, отдышав-шись, высовывали круглые мордочки из норы, вылезали наружу и, осмелев окончательно, затева-ли свою извечную медвежью возню, тузя друг друга лапами.
Случалось, тучи заволакивали небо. Лес наливался фиолетовой темнотой. Всё замирало. По-том неожиданно порывистый ветер разрывал плотный полог листвы. В клочке неба зловеще вспы-хивал ветвистый огонь. На мгновение синий свет ослеплял глаза. Раздавался оглушительный треск. Крупными градинами срывались сверху увесистые капли дождя. И вот уже весь лес шумел дружным хлёстом ливня. Медвежата кидались к берлоге. Их лапы скользили по грязи. Зверьки падали на живот и тут же вскакивали, бежали дальше. Опрометью влетали они друг за другом в спасительную нору, забивались в дальний угол.
За ними неуклюже вваливалась мать. С её шерсти стекали капли воды. Медведица внюхива-лась в свежий воздух, фыркала, отряхивалась. Холодные брызги обдавали дрожащих зверьков, и они ещё глубже забивались под корневище. А она лизала, точно полотенцем вытирала, их мокрые спины, согревала тёплым дыханием и, глядя на малышей, должно быть, думала: «Какие вы тру-сишки! Ведь это обыкновенная гроза».
Но однажды...
Однажды испугалась грозы и старая медведица.
Внезапно под берлогой вздрогнула земля. Сверху, между корнями, просыпалась долголетняя труха. Медведица замерла, настороженно прислушалась. Загремело ещё раз - она живо подхва-тилась, выскочила наружу.
Всё в лесу было как прежде: тихо, спокойно, чисто. Вверху, за листвой, светило солнце, рассыпая по траве золотые монеты зайчиков; нерушимо стояли огромные стволы сосен. Одуряюще пахло цветущей черёмухой. Но медведица встала на задние лапы, вытянула шею, повела носом, внюхиваясь в лёгкий ветерок. Её дрожащие ноздри округлились, глаза хищно заблестели. Шерсть на загривке встала дыбом.
Совсем близко раздался оглушительный взрыв - медведица отскочила назад. И тут же, опом-нясь, кинулась в берлогу. Схватила детёныша зубами за холку, выволокла наружу, затем - другого.
Самостоятельная жизнь
Они бежали знакомой тропкой между толстыми стволами сосен. Дорога вела к озеру, куда часто ходили все вместе на водопой. Медвежата хорошо помнили блестящую, как небо, гладь озера. Сосны в нём почему-то чудно опрокинуты вниз вершинами и колышутся, если начинаешь пить воду. Обычно малыши радовались, когда мать вела их на озеро. Но в этот раз обеспокоились: все-гда, что ни случись, медвежата прятались в спасительной берлоге, теперь же бежали прочь от неё. Еле поспевали за быстрыми ногами матери.
Позади нарастал непонятный гул. Мишка всё чаще перебирал лапами и начал отставать, как вдруг впереди неожиданно взорвалась чёрная, перемешанная с огнём, земля, и большое дерево, ломая ветви, с треском повалилось на дорогу, преградив путь.
Медведица остановилась. Малыши подкатились под неё. Там, под животом матери, было не так страшно. Выглядывая, Мишка видел, как сверху, у самой сосны, ещё раз вспыхнул, брызнув во все стороны иссеченной щепой, огонь, и как в сплошной зелени крон показался клочок светлого неба, а сломленная лесина стала медленно, нескончаемо долго падать на землю.
Мать сильно придавила Мишку лапой. Он с трудом выбрался на волю, осмотрелся. Медведица недвижимо лежала на земле. Придавила она своим грузным телом и братишку, торчала из-под неё лишь его лапка...
Едкий дымок гари пощипывал в носу. Серое облачко ядовитого туманца сходило в чащобу. Мишка чихнул, сморщившись. Потянулся и тут же попытался забраться под медведицу снова. Да ничего не вышло...
Всё же он зарылся в длинную шерсть материнской шубы носом и долго лежал так, посапывая, пока тело старой медведицы не стало холодным, деревянным, как та сломанная снарядом сосна...
Наступил вечер. Дохнуло прохладой. Мишка продрог. Он поднялся на лапы, обошёл необыч-но длинное, вытянутое тело матери. Понюхал тёмное пятно застывшей крови на земле. Ещё раз попробовал забраться под медведицу. Но она лежала мёртво, и её никто уже не мог поднять...
Мишка потоптался на месте, тронул языком холодный нос матери и медленно, то и дело огля-дываясь, несмело пошёл, не зная куда...
Пошёл в самостоятельную жизнь.
Одиночество
Несколько дней медвежонок проскитался в лесу без особых приключений. Трудно ему пришлось одному. И хотя он был приучен к добыванию всякой мелкой снеди, все же отощал. Мордочка его, похожая на крутобокую грушу, заострилась, живот подвело. Нестерпимо хотелось есть.
Он брёл по лесу неопределённо; и если б кто мог проследить за ним со стороны, то удивился бы: свернул налево к небольшой бочажине, засыпанной по краям прошлогодними листьями, вер-нулся назад. И снова поплёлся к бочажине. Да так могло только показаться, ибо он собирал всё, что попадалось на пути: и прошлогодние, уже подсушенные ягоды калины, и перепрелые под зимним снегом жёлуди, и свежие шляпки грибов. Попались ему и кислые муравьи, и толстая гусе-ница, и сочный жучок. Прошмыгнула перед самым носом мышь - медвежонок ринулся за ней, но не догнал. Стукнулся с разгону в старый пень, иссеченный норами. Замотал головой, жалобно взвизгнув.
Обнюхал нору, в которой скрылась мышь, попробовал залезть лапой. Да ничего не вышло. Отщепил кусок старой коры. И неожиданно увидел личинки. Полакомился личинками, вытягивая хоботком тонкие губы.
А когда устал, прилёг на траву. Положил на лапы голову. Он любил дремать на вытянутых передних лапах. Снилось ему, должно быть, что-то приятное. Вернее всего, материнское молоко. Длинные волосины его бровей время от времени подрагивали, тонкие уголки губ подтягивались к ушам. Казалось, медвежонок улыбался, посапывая и сладко причмокивая во сне ртом.
Через некоторое время ему захотелось пить. Он встал, потянулся, выпрямил задние лапы, про-гнул спину, зевнул. Почесал коготками за ухом. Подошёл к небольшой бочажине, понюхал на илистом берегу солнечный зайчик. Тронул губами воду - но тут же вздрогнул, весь подобрался, боязливо оглянулся по сторонам и осторожно, чтобы не хрустнул под лапой сучок, двинулся дальше лесом. Хотелось есть, и это постоянное ощущение голода гнало его неведомо куда…
Временами медвежонок останавливался, чтобы осмотреться. Непонятный шум настораживал, и зверь задирал, как это делала мать, кверху морду, оттопыривал и вытягивал желобком нижнюю губу, внюхивался в лёгкий ветерок. Убедившись в безопасности, брёл дальше.
Лес пошёл реже, идти стало легче. Попалось на пути буреломное дерево - полез под толстую колоду. Затем пробил густую пелену кустарника и неожиданно, упираясь лапами, ссунулся вниз по песку на дорогу. Замер в растерянности.
Встреча
Лесная дорога шла в глубокой ложбине с крутыми обрывистыми краями. Первое, что увидел медвежонок, были лошади. Они двигались на него парой, остро выделялись поочерёдно их коле-ни. Лошади фыркали, мотая при ходьбе головой. Позванивали удилами. Лошади шли с наветренной стороны, неведомый запах конского пота забил дух.
Всё это показалось так страшно, что Мишка не мог двинуть лапой. Стоял, закаменев на месте, соображая, как быть. Шерсть на загривке встала дыбом, глаза остро сверкнули звериным блеском. Лошадей он, ясное дело, никогда не видел, потому принял их за каких-то страшных чудовищ. Ки-нулся назад, еле выбрался на пригорок и нырнул в чащу. Глубоко забился в зарослях лещины. Притаился, закрыв лапой глаза. Прижалши.
Его заметили. С передней брички соскочил совсем молодой парнишка в форме военного лётчика.
Он взобрался по крутому склону обочины, разыскал в кустах живой комочек шерсти. Вытащил на свет.
Медвежонок дрожал. У него звонко билось сердце. Он часто дышал. И всё пытался вырваться. Но ничего не вышло: офицер крепко держал его в руках.
Прибежали солдаты с ближних повозок, окружили лётчика. Всем хотелось погладить косола-пого по шерсти. Медвежонок вздрагивал каждый раз, когда приближалась чья-либо рука. Скалил зубы. Диким, затравленным зверьком смотрел на неведомых существ.
- Будет вам! - сказал офицер. - И так сирота, наверное...
Сел на бричку поудобнее, устроил медвежонка у себя на коленях.
Обоз тронулся. Косолапый попробовал ещё раз освободиться, да не смог. Следил строго гла-зом за каждым движением лётчика.
- Ну, что ты? - ласково спросил офицер.
Это оказался ещё совсем молодой, похожий на мальчишку паренёк с русыми волосами и вес-нушками на лице. Веснушек было так много, что казалось, будто кто-то взял и сыпнул их в лицо щедрой пригоршней. На счастье. Грудь героя была вся в орденах, поблескивала выше орденов со-всем новая “Золотая Звезда”. Во время движения звёздочка вспыхивала на гранях солнышком. Лётчик мало чем был похож на взрослого, что-то детское просматривалось на его удивлённом, с заострённым подбородком лице. Снять бы с него офицерскую форму, дать в руки удочку, пустить босиком по пыли - впору пришёлся бы он в друзья деревенскому сорванцу. Особенно выдавала его мальчишеская улыбка. Зная это, лётчик старался держать лицо в строгости.
- Ну, косолапый, куда мать подевалась?
Медвежонок пытался зарыться в куцый подол военной гимнастёрки, прятал круглую, с пугов-ками глаз, морду и вздрагивал при каждом слове.
Медленно катилась бричка. Устало шли лошади. Колёса глубоко просаживались в песок. В лесу стояла настороженная тишина. Лишь медали и ордена позванивали на груди у белобрового лётчика с веснушками на лице, когда по дороге попадались толстые корневища и через них с глу-хим стуком перекатывались тяжёлые колеса.
- Что, проголодался?
Лётчик достал кусочек сахару, сунул в пасть медвежонку. Зверёк хрумкнул зубами, глотнул слюнки. Заморгал удивленно глазами, подняв морду.
Где-то за лесом садилось солнце. Рваными тучками залегал на ночь в ложбинах туман, проко-лотый стволами деревьев.
Паренёк накинул на плечи шинель, укрыл полою зверька, и медвежонок, свернувшись на тёп-лых коленях калачиком, задремал. Снилось ему, наверное, материнское молоко. Или белые кре-мешки сахара. Потому что зверёк, захватив край гимнастёрки, сладко сосал её во сне.
А летчик думал. Он думал о том, что на войне сиротеют не только люди. Сиротеет всё живое. И что этот медвежонок остался без матери, наверное, тоже из-за войны.
Подарок
Лётчик штурмовой авиации гвардии лейтенант Пётр Ефимович Волжанов возвращался в полк. Прошло всего две недели со дня его отъезда в Москву - срок небольшой, но Волжанов, подъез-жая к расположению своей части, заволновался. И как только увидел за деревьями боевые маши-ны, нацеленные вверх трёхлопастными винтами, посадил медвежонка в ящик, накрыл брезентом, строго наказал ездовому беречь.
- Петька Волжанов приехал!..
Эта весть мигом облетела всю авиачасть. К штабной землянке начали сходиться лётчики, техники, оружейники.
- Качать его!
Несколько рук живо подхватили худощавое тело, и Петька взлетел над головами. У него свалилась фуражка, растрепался чуб. Золотая звёздочка вспыхивала на гимнастёрке солнышком.
Наконец Петька благополучно приземлился. Поставили его на ноги, обступили со всех сторон. Наперебой забросали вопросами:
- И в Кремле был?
- Был...
- Ну, рассказывай.
- Да вот...
Волжанов не любил рассказывать о себе. Да и не умел. Медали и ордена больше говорили за него. Отмалчивался, поглядывая в небо. Там, снижаясь, подходил к аэродрому штурмовик. Вой моторов заставил Мишку насторожиться.
Туго проворачивая воздух, самолёт пронёсся над головами. Зашевелились на поляне травы; придержали, точно по команде, фуражки лётчики. Самолёт тронул мягкими колёсами взлётную полосу - два продолговатых серых облачка пыли схватились на земле, - понёсся с поднятым хвостом вдоль поля. Развернулся на расстоянии, подрулил к стоянке. Мотор заглох, колпак из бронестекла отодвинулся, и лётчик в синем комбинезоне спрыгнул на крыло, затем на траву.
Это был Гриша Алиев - тоже лейтенант, боевой друг и напарник Волжанова. С перекошен-ным под тяжестью пистолета ремнём, со сбитым на макушку шлемом, взопревшей на лбу пряд
